Вернутся на главную

Макс Вебер. В Соединенных Штатах Америки издавна утверж­ден принцип «отделения церкви от государства»


Макс Вебер. В Соединенных Штатах Америки издавна утверж­ден принцип «отделения церкви от государства» на нашем сайте

Статьи
Статьи для студентов
Статьи для учеников
Научные статьи
Образовательные статьи Статьи для учителей
Домашние задания
Домашние задания для школьников
Домашние задания с решениями Задания с решениями
Задания для студентов
Методички
Методические пособия
Методички для студентов
Методички для преподавателей
Новые учебные работы
Учебные работы
Доклады
Студенческие доклады
Научные доклады
Школьные доклады
Рефераты
Рефератывные работы
Школьные рефераты
Доклады учителей
Учебные документы
Разные образовательные материалы Разные научные материалы
Разные познавательные материалы
Шпаргалки
Шпаргалки для студентов
Шпаргалки для учеников
Другое

ПРОТЕСТАНТСКАЯ ЭТИКА И ДУХ КАПИТАЛИЗМА1

В Соединенных Штатах Америки с давних пор утверж­ден принцип «отделения церкви от государства». Принцип этот проводится столь строго, что отсутствует даже офи­циальная статистика вероисповеданий, ибо обращение к гражданам с вопросом об их конфессиональной принад­лежности явилось бы нарушением закона. Мы не будем здесь касаться практического значения этого принципа для положения церковных общин и их отношения к госу­дарственной власти2. Нас больше всего интересует то обстоятельство, что в США еще около двух с половиной десятилетий тому назад количество «не принадлежавших к определенному вероисповеданию людей» составляло, не­смотря на огромный приток иммигрантов, лишь 6% (приблизительно), и это при полном игнорировании со стороны государства конфессиональной принадлежности граждан, при отсутствии всех тех весьма существенных преимуществ, которые в большинстве европейских госу­дарств того времени обеспечивала принадлежность к определенным привилегированным церквам3.

К тому же следует иметь в виду, что в Соединенных Штатах Америки принадлежность к какой-либо церковной общине была сопряжена с несравненно большими мате­риальными затратами (особенно тяжелыми для людей небольшого достатка), чем где бы то ни было у нас* . Доказательством этого служат опубликованные книги домашних расходов: мне лично известна, в частности, одна община в городе близ озера Эри, состоящая почти целиком из переселившихся в Америку немецких рабочих-деревооб-

[273]

делочников низкой квалификации, чьи регулярные расхо­ды на церковные нужды составляли при среднем годовом заработке в 1 тыс. долл. почти 80 долл. в год. Совершенно очевидно, что в Германии даже неизмеримо меньшие тре­бования имели бы своим последствием массовый выход из церкви. Но даже независимо от этого каждому, кто посе­щал Соединенные Штаты 15—20 лет тому назад* , до нача­ла последней стремительной европеизации этой страны, бросалась в глаза интенсивная церковность, господство­вавшая повсюду, где еще не было бурного притока евро­пейских иммигрантов4. Церковность была раньше значи­тельно сильнее и ярче выражена, чем в последние десяти­летия, о чем свидетельствуют путевые заметки более ран­него периода. Нас здесь прежде всего интересует одна сто­рона этого явления. Даже в Бруклине, который ныне вхо­дит в границы Нью-Йорка, но вплоть до недавнего времени еще в большей степени сохранял старые традиции, а тем более в других, менее подвергшихся влиянию иммиграции местах, едва ли не в прошлом поколении каждому не­знакомому дотоле деловому человеку, стремившемуся завязать определенные отношения, незаметно и как бы мимоходом, но отнюдь не случайно, задавался вопрос: «То what church do you belong?»** Вопрос этот задавался с такой же неизменностью, с какой еще четверть века тому назад жителя континентальной Европы за воскрес­ным табльдотом в типично шотландском обществе одна из присутствующих дам неизменно спрашивала: «What service did you attend today?»***5 При достаточном знакомстве с американской действительностью легко за­метить, что если правительственные учреждения, как уже было отмечено, никогда не задают вопрос о конфессио­нальной принадлежности, то в частной жизни, деловых отношениях, достаточно продолжительных и связанных с предоставлением кредита, данный вопрос ставится — мы считаем себя вправе утверждать это — всегда. Чем же это объясняется? Ряд небольших личных наблюдений (1904 г.) может, пожалуй, послужить иллюстративным материалом для объяснения этого факта.

Автор этих строк проделал довольно длинный путь по тогдашней «Indian territory»**** в одном купе с коммивоя-

[274]

жером фирмы «Undertakers hardware»* . Когда автор (случайно) упомянул о все еще значительной роли цер­ковности в Америке, то в ответ ему было сказано: «По мне, сударь, каждый может верить или не верить, однако если я имею дело с фермером или купцом, который вообще не принадлежит ни к какой церкви, то я не доверю ему и 50 центов. Что побудит его отдать мне долг, если он ни во что не верит?» Эта мотивировка еще не очень определен­на. Положение дел несколько уясняется из рассказа врача-отоларинголога, немца по происхождению. Вот что он рас­сказал о своем первом пациенте, явившемся к нему, когда он поселился в одном большом городе на реке Огайо: паци-ент, растянувшийся на кушетке по предложению врача, ко­торый собирался приступить к исследованию с помощью зеркала, внезапно выпрямился и с достоинством заявил: «Сударь, я состою членом... такой-то Baptist church** , на­ходящейся на такой-то улице». Когда врач, недоумевая, какое отношение этот факт имеет к заболеванию носа и его лечению, осведомился об этом у своего американского коллеги, тот, посмеиваясь, объяснил, что эти слова значат: «О гонораре не беспокойтесь». Почему же значение этих слов таково? Быть может, это станет понятным из нашего третьего эпизода.

В одно прекрасное воскресенье в начале октября я вместе с несколькими моими родственниками, фермерами из Бушвальда. расположенного в нескольких милях от М. (столицы одного из округов Северной Каролины), при­сутствовал в послеобеденные часы при обряде баптистско­го крещения, совершавшегося в пруду, который питался водами ручья, стекавшего с видневшихся вдали Голубых гор. Было холодно, ночью подмораживало. На склоне хол­мов стояло множество фермерских семей, прибывших на своих легких двухколесных тележках из соседних поселе­ний, а подчас и издалека. В пруду по пояс в воде стоял про­поведник в черном одеянии. В воду после различного рода церемоний по очереди входили человек десять обоего пола в праздничной одежде, они обещали следовать вере, затем погружались с головой в воду — женщин проповедник поддерживал, — выскакивали, отфыркивались и, дрожа, в мокрой одежде выходили на берег, их «поздравляли», быстро закутывали в толстые пледы и увозили домой6.

[275]

Родственник, стоявший рядом со мной, который, сохраняя верность немецким традициям, был далек от всякой церковности и поэтому с известной долей презрения наблюдал за всем происходившим7 внезапно стал внима­тельно вглядываться в одного из погружавшихся в воду юношей и проронил: «Look at him. I told you so»* . Когда я после окончания церемонии спросил его: «Почему ты это, как ты утверждаешь, предвидел?» — он ответил: «Потому что он хочет основать банк в N». — «Разве в этой мест­ности так много баптистов, что они составят достаточную клиентуру для его банка?» — «Нет, конечно. Но, крестив­шись, он заполучит клиентуру всей округи и побьет всех своих конкурентов». Из ответов на последующие мои вопросы — почему? каким образом? — выяснилось сле­дующее: вступление в данную баптистскую общину, которая еще строго соблюдает верность религиозным традициям и принимает новых членов лишь после самой тщательной «проверки» и педантичного изучения их «образа жизни», начиная с самого раннего детства («dis­orderly conduct?»** посещение трактиров? танцы? театр? карты? неточность в выполнении денежных обязательств? какие-либо иные проявления легкомыслия?), самый факт этого вступления рассматривается как абсолютная гаран­тия этических качеств джентльмена, и прежде всего его деловых качеств. Поэтому-то и упомянутый будущий банкир может с полной уверенностью рассчитывать на вклады всей округи и на предоставление ему неограничен­ного кредита вне всякой конкуренции. Этому человеку успех гарантирован. Последующие наблюдения показали, что подобные или сходные явления повторяются в самых различных областях страны. Преуспевали в деловом от­ношении те (как правило, только те), кто принадлежал к методистской, баптистской или к какой-либо иной секте (или к близким им по типу ассоциациям). Если член секты перебирался в другое место или занимал долж­ность торгового агента, он брал с собой certificate*** своей общины, что обеспечивало ему не только поддержку членов его секты, но и, что более важно, повсеместный кредит. Если он (не по своей вине) испытывал денежные затруд­нения, то секта способствовала устройству его дел, предо-

[276]

ставляя гарантии кредиторам и помогая ему всевозмож­ными способами, часто даже по библейскому принципу: «mutuum date nihil inde sperantes»* . Однако решающим шансом карьеры были не упования кредиторов на секту, которая, дорожа своим престижем, предохранит их от ущерба, а то обстоятельство, что каждая оберегающая свою репутацию секта примет в число своих членов лишь того, чье «поведение» позволяет с полной уверенностью квалифицировать его как безупречного в нравственном от­ношении человека.

Принадлежность к секте — в противоположность при­надлежности к церкви, которая «дана» человеку от «рож­дения», — является своего рода нравственным (прежде всего в деловом отношении) аттестатом личности. «Цер­ковь» — не что иное, как учреждение по дарованию благо­дати. Она управляет сферой религиозного спасения как неким фидеикомиссом; принадлежность к церкви (по идее) обязательна и поэтому сама по себе ни в коей степени не характеризует моральные качества прихожан. «Секта» же, напротив, является волюнтаристским объединением лишь достойных (по идее) в религиозно-этическом отношении людей, квалифицированных в качестве таковых и добро­вольно вступивших в это объединение, при условии столь же добровольно данного им разрешения, ввиду их доказан­ной религиозной избранности8. Исключение из секты за нравственные проступки экономически влекло за собой по­терю кредита и социальное деклассирование. Многочис­ленные наблюдения последующих месяцев подтвердили не только (тогда еще) достаточно серьезное значение церков­ности как таковой9 (несмотря на то что она как будто быстро отмирала), но и именно этой ее особенно важной черты. Характер исповедания не играл уже почти никакой роли10. Никого не интересовало, был ли данный человек масоном11, последователем Christian science** , адвенти­стом, квакером или еще кем-нибудь. Важно было лишь. то, что он принят посредством «ballot»*** после предва­рительной проверки и этического утверждения под углом зрения тех добродетелей, которые провозглашались обя­зательными мирской аскезой протестантизма, то есть ста-

[277]

рой пуританской традицией. Присмотревшись ближе к американской действительности, я обнаружил, что и здесь совершается тот же столь характерный для современности процесс «секуляризации», который теперь повсеместно подчиняет себе явления, первоначально возникшие в рамках религиозных концепций. Уже не одни только рели­гиозные общины, то есть секты, преимущественно оказыва­ли подобное воздействие; более того, секты оказывали его во все меньшей степени. Еще 15 лет тому назад всякому внимательному наблюдателю бросалось в глаза, что пора­зительно большое количество мужчин, принадлежавших к средним слоям американской буржуазии, носили в петли­цах маленькие значки (разной окраски), больше всего напоминавшие розетку Почетного легиона. (Исключение составляли жители современных городов и центров им­миграции.) На вопрос, что это такое, обычно называлось какое-либо общество, подчас с совершенно фантастиче­ским наименованием. В дальнейшем выяснилось, что по своему назначению эти общества почти всегда являются кассами, финансирующими похоронный обряд, но наряду с этим выполняющими и ряд других функций, в частности они (особенно в тех областях, где меньше всего ощущалось разрушительное влияние современности) предоставляют своим членам (нравственное) право обращаться к брат­ской помощи любого имущего члена такого союза при ус­ловии, что потерпевший не несет личной ответственности за грозящие ему финансовые трудности; причем в ряде из­вестных мне случаев эта помощь оказывалась либо в соот­ветствии с принципом «mutulim date nihil inde sperantes», либо под очень небольшой процент. Требование это, по всей видимости, с полной готовностью выполнялось члена­ми подобных общин. И в этих общинах (причем и здесь это было самым важным) принятие в члены происходило так­же посредством баллотировки после предшествующего расследования и установления этической полноценности претендента. Розетка в петлице, следовательно, означала: «Я являюсь патентованным на основе расследования и проверки, гарантированным на основе моей принадлеж­ности к данному союзу джентльменом». Здесь также преж­де всего имеется в виду деловая добропорядочность и про­веренная кредитоспособность. И в данном случае было бы нетрудно установить, что влияние этого легитимирования на деловую карьеру часто было решающим. Все эти явления, находившиеся как будто (во всяком

[278]

случае, поскольку речь идет о явлениях религиозных) в стадии довольно быстрого разложения12, были ограниче­ны рамками среднего слоя буржуазии. Они являлись, в частности, типичным средством возвышения до сферы среднего буржуазного предпринимательства, распростра­нения и сохранения буржуазно-капиталистического дело­вого этоса внутри широких кругов среднего слоя буржуа­зии (включая фермеров). Правда, немалое количество, а в старшем поколении большинство американских «promoters», «captains of industry», мультимиллионеров и магнатов трестов формально принадлежали, как известно, к сектантам, преимущественно к баптистам. В данном слу­чае, однако, речь может идти лишь о причинах конвенцио­нального характера (как в Германии), о личностно-соци­альной, а отнюдь не деловой легитимации. Ибо эти «эко­номические гиганты» не нуждались, конечно, в подобной опоре (как не нуждались в ней такого рода деятели и во времена пуритан); что касается их «религиозных убеж­дений», то искренность таковых более чем сомнительна. Носителями той специфически религиозной ориентации, которую отнюдь не следует объяснять только оппортуни­стическими мотивами13, были, как и в XVII—XVIII вв., представители среднего сословия, поднимающиеся внутри этого сословия и выходящие из него слои. Не следует, однако, забывать о том, что без подобного повсеместного утверждения тех качеств и принципов методического жиз­ненного поведения, которые насаждались религиозными обществами, капитализм и поныне (даже в Америке) не стал бы тем, чем он является теперь. В истории любой хо­зяйственной отрасли, в любой стране нет такой эпохи (раз­ве только при господстве строго феодальных или патримо­ниальных отношений), которой неведомы были бы такие капиталистические деятели, как Пирпонт Морган, Рокфел-лер, Джей Гоулдс и др., изменились (конечно!) лишь технические средства их предпринимательской деятель­ности. Они всегда стояли и стоят по «ту сторону добра и зла». Однако, как бы велико ни было их значение в хозяй­ственной жизни страны и какие бы преобразования в этой области они ни совершили, не они определяют, какой хо­зяйственный дух господствует в ту или иную эпоху, в той или иной области. И не они, что самое главное, были твор­цами или носителями специфически западного буржуазно­го «духа». Мы не будем останавливаться на политическом и со-

[279]

циальном значении вышеназванных и многочисленных по­добных им замкнутых обществ и клубов Америки, попол­нявших свой состав посредством баллотировки. Типич­ный янки еще в прошлом поколении проходил на своем жизненном пути целую серию подобных замкнутых об­ществ: от Boy's club в школе через Athletic club, Greek letter society или какой-либо иной студенческий клуб к од­ному из многочисленных клубов деловых людей и буржуа­зии и, наконец, к клубам плутократии в крупных городах. Доступ к ним был равносилен рекомендации к социально­му продвижению и в первую очередь давал внутреннюю уверенность в своем «избранничестве». Студент, который не получил в колледже доступа к какому-либо клубу или обществу типа клуба, превращался в своего рода парию (мне известны случаи самоубийства из-за незачисления в клуб); деловой человек, комми, техник или врач, которого постигла та же участь, оказывается в весьма незавидном положении. В настоящее время многие подобные клубы стали носителями тех тенденций к аристократизации, кото­рые столь же характерны для современной американской действительности, как и плутократия, а подчас, что следует особенно иметь в виду, даже находятся в противоречии с нем14. Однако в прошлом, да и поныне, признаком специ­фически американской демократии было то, что она являла собой не хаотическое скопление индивидов, а совокупность хотя и замкнутых, но волюнтаристских союзов. Если в аме­риканском обществе вплоть до недавнего времени престиж семьи и унаследованного состояния, занимаемая долж­ность и диплом об образовании не играли никакой роли (или играли ее в столь незначительной степени, что это резко отличало американскую демократию от любого дру­гого общества), то это отнюдь не означает, что здесь пер­вого встречного встречают с распростертыми объятиями и относятся к нему как к равному. Конечно, еще лет 15 тому назад американский фермер не провел бы своего гостя ми­мо пашущего работника (коренного американца!) без то­го, чтобы по всей форме не представить их друг другу, без того, чтобы они не «обменялись рукопожатием». Конечно, раньше в типично американском клубе совершенно забы­вали о том, что играющие в бильярд члены клуба являются шефом и комми вне его стен — здесь царило равенство джентльменов15. Конечно, жена американского рабочего, которую профсоюзный функционер привел к завтраку, вполне уподобилась своей одеждой и поведением леди

[280]

буржуазных кругов (разве что ее платье было чуть более просто, а манеры—чуть менее изысканны). Однако каждый человек независимо от его социального положе­ния, который хотел стать полноправным членом этого демократического общества, должен был не только при­нять все условности буржуазного society, включая требо­вания очень строго соблюдаемой мужской моды, но должен был также по всем правилам заверить общество в том, что ему удалось пройти баллотировку и вступить в одну из достаточно зарекомендовавших себя органи­заций — сект, клубов или обществ (характер орагнизации не имел никакого значения) — и получить посредством испытания и проверки апробацию в качестве джентль­мена16. Тот, кому это не удалось, не был джентльменом; тот, кто этим пренебрегал — как большинство немцев17, — вступал на тернистый путь, и прежде всего в деловой сфере.

Как уже отмечалось, мы не ставим перед собой задачу заниматься социальной значимостью этих явлений, нахо­дящихся в процессе коренного преобразования. Нас инте­ресует здесь лишь то, что современное положение светс­ких клубов и обществ, пополнявшихся посредством бал­лотировки, в большой степени является продуктом секуля­ризации тех волюнтаристских объединений — сект, — ко­торые служат прототипом этих союзов и значение которых было некогда гораздо более важным. Это прежде всего относится к родине подлинных янки, к североатлантичес­ким штатам. Не следует забывать, что всеобщее избира­тельное право (для белых, ибо негры и метисы de facto не имеют его и по сей день), а также «отделение церкви от го­сударства» — завоевания недавнего прошлого (первые попытки такого рода реформ предприняты, собственно говоря, в начале XIX в.); что в колониальный период в центральных областях Новой Англии, прежде всего в Массачусетсе, предпосылкой гражданского полноправия в штате было (наряду с некоторыми другими условиями) полноправие внутри церковной общины, которая могла по своей воле принять данного человека в качестве своего члена или не допустить его в свою среду18. Церковные общины Америки, как и все пуританские секты в широком смысле этого понятия, выносили свое решение в зависи­мости от того, доказал ли данный индивид своим поведе­нием наличие у него определенной религиозной квалифи­кации. Подобным же образом в Пенсильвании незадолго

[281]

до войны за независимость делами штата заправляли ква­керы, хотя формально они не были единственными поли­тически полноправными гражданами (осуществлялось это посредством сложной конфигурации избирательных округов). Громадное социальное значение полноправия внутри сектантской общины, особенно допущение к при­частию, направляло секты в сторону создания той аскети­ческой профессиональной этики, которая была адекватна капитализму в период его возникновения. Ибо совершенно так же, как это удалось, по личным наблюдениям автора, установить для Америки, религиозность аскетических сект действовала повсюду, в том числе и в Европе, в течение нескольких веков.

Если мы обратимся к церковной предыстории этих про­тестантских сект19, то мы вплоть до XVII в. (и особенно в этом столетии) обнаружим в их документах, в первую оче­редь у квакеров и баптистов, постоянное ликование по по­воду того, что грешные «дети мира» взаимно не доверяют друг другу даже в делах и, напротив, с полным доверием относятся к обусловленной религиозными мотивами добро­порядочности благочестивых людей20; им (и только им) предоставляют они кредит, доверяют свои вклады, в их ма­газинах делают закупки, ибо здесь, и только здесь, они могут рассчитывать на хорошее обслуживание и твердые цены, как известно, баптисты с давних пор претендовали на то, что именно они возвели в принцип установление твердых цен21. Представление, что боги даруют богатства тому, кто угоден им — жертвами ли, своим ли образом жизни, — известно всем народам мира. Однако с такой последовательностью и полнотой связь между определен­ным типом религиозного поведения — в соответствии с раннекапиталистическим принципом «honesty is the best policy»* — и божественным благословением сознательно устанавливается только протестантскими сектами (хотя и нельзя утверждать, что эта идея известна только им)22. Но не одна лишь подобная этика, о которой речь шла уже в предыдущем очерке, а прежде всего социальные поощре­ния и средства дисциплинарного воздействия, вообще вся организационная основа протестантского сектантства со всеми видами его влияния, сложились в период возник­новения протестантских сект. Все те рудименты прежних воззрений в современной Америке, о которых шла речь, яв-

[282]

ляются наследием некогда необычайно разработанной церковной регламентации жизни. Остановимся кратко на ее сущности, методах и направленности.

Внутри протестантизма принцип «believers' church»* , то есть объединения, состав которого строго ограничен «истинными» христианами, союза действительно святых людей, волюнтаристского и обособленного от мира, впер­вые обнаруживается у анабаптистов в Цюрихе в 1523— 1524 гг.23 Следуя учению Т. Мюнцера, который не допускал крещения детей, но не доводил это требование до его логи­ческого конца, то есть не требовал вторичного крещения уже крещенных в детстве взрослых (перекрещенство), цюрихские анабаптисты в 1525 г. ввели крещение взрослых (а в некоторых случаях и вторичное крещение). Главные носители этого движения — странствующие ремесленни­ки, — постоянно подвергаясь преследованиям, распрост­раняли его на все новые области. Здесь не место характе­ризовать различные направления этой волюнтаристской мирской аскезы: анабаптистов, меннонитов, баптистов, квакеров; не будем мы также вновь останавливаться на том, как все эти деноминации (включая кальвинизм и мето­дизм24) неминуемо следовали по одному и тому же пути: создавали либо объединения образцовых христиан внутри церкви (пиетизм), либо общины, состоявшие из признан­ных безупречными полноправных членов, осуществлявших власть над церковью; остальные прихожане этой церкви рассматривались в данном случае как христиане второго сорта, пассивная толпа, подчиненная церковной дисципли­не (индепендентство). Внешний и внутренний конфликт двух структурных принципов — «церковь» как институт благодати и «секта» как союз людей, получивших высшую религиозную аттестацию, — проходит через всю историю протестантизма от Цвингли до Кейпера и Штеккера. Здесь мы остановимся лишь на тех последствиях волюнта­ристского принципа, которые имели важное практическое значение для формирования жизненного поведения. На­помним только, что решающая идея о чистоте причастия, которая вела к устранению всех тех, кто не обрел святости, способствовала тому, что в деноминациях, не доводивших свое учение до его логического вывода, то есть до образо­вания сект (в частности, у пуритан, принимавших догмат о предопределении), вводилась своего рода церковная дис-

[283]

циплина (близкая дисциплине сектантской)25 — именно в этом заключалось главное социальное значение требова­ния чистоты причастия. Что же касается самих сект, то для них, особенно в период их возникновения, эта идея была основополагающей26. Первый последовательный во­люнтарист Роберт Браун в своем трактате («Treatise of Reformation without tarying for anie», предположительно 1582 r.) выдвигает в качестве мотива своего отрицатель­ного отношения к епископальной церкви и пресвитерианст­ву их обязательное требование причащаться вместе с «wicked men»* 27. Пресвитерианская церковь тщетно пы­талась решить эту проблему. Уже при Елизавете это было главным пунктом Вендсвортской конференции28. Вопрос, кто может не допустить к причастию, постоянно ставился в английском революционном парламенте. Сначала (1645 г.) это решение входило в компетенцию minister** и elders*** (то есть мирян). При этом парламент стремился к тому, чтобы твердо и точно установить все те случаи, ко­торые влекут за собой недопущение к причастию, а во всех остальных случаях сохранить за собой право утверждать вынесенные решения. Вестминстерское собрание резко протестовало против «эрастианства» такого рода. Партия индепендентов отличалась тем, что она, помимо местных жителей, признанных полноценными в религиозном отно­шении, допускала к причастию лиц, имеющих свидетельст­ва (tickets). Иноземцам эти свидетельства выдавались лишь при наличии рекомендации лиц, обладавших опреде­ленной религиозной квалификацией. Аттестации (letters of recommandation), предоставляемые при перемене место­жительства или на время путешествия, известны уже в XVII в.29 Внутри официальной церкви на роль своего рода добровольной цензуры, помогающей священнику устано­вить степень квалификации прихожан и устранить от причастия «scandalous persons»**** , претендовали con­venticles (ассоциации) Бакстера, организованные в 1657 г. в 16 графствах30. Аналогичного результата добивались и «5 dissenting brethren» Вестминстерского собрания (вер­нувшиеся после эмиграции в Голландию представители высших классов), предлагая установить наряду с

[284]

parish* волюнтаристские конгрегации и предоставить им право голоса на выборах в синод. Вся история церкви Новой Англии полна борьбы вокруг того, кого следует допускать к таинствам (в том числе и в качестве крест­ных) , можно ли крестить детей, родители которых не допущены к таинствам31, при каких обстоятельствах и т. п. Трудность заключалась в следующем: поскольку при­чащаться разрешалось лишь достойному, но вместе с тем достойный обязан был причащаться32, сомнение в своем праве причащаться не очищало от греха33, с другой стороны, вся община на началах солидарности несла перед Богом ответ за чистоту причастия и устранение не­достойных, особенно отвергнутых34. Прежде всего, следо­вательно, община отвечала за то, чтобы святым дарам причащал достойный minister, то есть такой, который обладал Божьей благодатью. Таким образом, вновь всплыли на поверхность очень древние проблемы церков­ного устройства. Тщетно Бакстер пытался внести ком­промиссное предложение, согласно которому в случае крайней необходимости можно получить причастие и из рук недостойного, то есть небезупречного в своем пове­дении minister35. Как во времена раннего христианства, здесь произошло резкое столкновение двух принципов: старого донатистского принципа личной харизмы и прочно утвердившегося в католической церкви (благодаря вере в character indelebilis** священника) принципа институ­циональной благодати, господствующей и в официальных церквах Реформации36. Именно на этой религиозной ответ­ственности общины за достойного minister и достойных участников причастия и покоился бескомпромиссный радикализм индепендентского учения. В принципе в этом отношении ничего не изменилось. Известно, что еще в по­следние десятилетия XIX в. схизма Кёйпера с ее далеко идущими политическими последствиями возникла в Гол­ландии из-за того, что приходские старейшины одной амстердамской церкви — миряне — во главе с будущим премьер-министром Кёйпером, в те времена тоже простым старейшиной-мирянином, отказывались выполнить тре­бование синодального церковного управления (Hervormde kerk) Нидерландов и допустить к причастию конфирман-тов, предъявивших аттестации, которые были им выданы

[285]

недостойными или неблагочестивыми, с точки зрения старейшин, проповедниками других общин37. Это было по существу то же, что в XVI в. разделяло пресвитериан и индепендентов. Ибо ответственность общины вела к чрез­вычайно серьезным последствиям: прежде всего к утвер­ждению волюнтаристского принципа — права принимать в общину достойных, и только достойных, а затем к суве­ренности отдельных местных общин, совершающих обряд причащения. Лишь местная община, а не какая-либо ад­министративная церковная инстанция межлокального типа (как бы свободно она ни избиралась) могла на основе личного знакомства и непосредственной проверки поведе­ния каждого ее члена судить о его квалификации. И выно­сить такие суждения она могла лишь при ограниченном числе ее членов: принцип суверенности сохранял свою действенность лишь в рамках относительно маленьких общин38. Где общины превышали требуемые границы, там либо создавались кружки, как у пиетистов, либо, как у ме­тодистов, отдельные члены общины разделялись на груп­пы, внутри которых осуществлялась церковная дисципли­на39, ибо следующим требованием, обусловленным стрем­лением соблюсти чистоту общины причащающихся (у ква­керов молитвенного собрания), была исключительно стро­гая нравственная дисциплина40, осуществляемая самоуп­равлением общины. В самом деле, дисциплина внутри аскетических сект была — и в этом она родственна мона­стырской — значительно более суровой, чем дисциплина какой бы то ни было церкви. Сектанты ввели институт по-слушничества41. В отличие от официальных протестантс­ких церквей секта часто запрещала лицам, исключенным из общины за этические прегрешения, всякое общение с членами общины, другими словами, подвергала их абсо­лютному бойкоту, который распространялся и на деловую сферу: и вообще считалось предпочтительным не устанав­ливать контакты за пределами секты, разве только в слу­чае крайней необходимости42. Дисциплина внутри аске­тических сект осуществлялась главным образом мирянами. Ведь не существовало такой духовной власти, которая мог­ла освободить общину от совместной ответственности всех ее членов перед Богом. Значение мирян-старейшин было очень велико уже у пресвитериан. Что же касается инде­пендентов и особенно баптистов, то они вели открытую борьбу против богословского засилья в общине43, парал­лельно, разумеется, шла клерикализация мирян. Миряне,

[286]

осуществляя самоуправление, предупреждая, а подчас и отлучая членов общины, постепенно захватывали функ­ции контроля нравов44. Господство мирян в церкви нашло свое отражение отчасти в требовании свободной пропо­веди (liberty of prophesying), которое обосновывалось ссылками на устройство ранних христианских общин (это требование резко противоречило не только лютеранскому представлению о значении церковных должностей, но и божественному порядку в толковании пресвитерианст­ва)45; отчасти же — в оппозиции профессиональному свя­щенству и богословской образованности вообще: значение придавалось лишь харизме, а не выучке или должности46. Разумеется, не все секты, и во всяком случае не всегда, делали из этого столь радикальные выводы, как квакеры, которые считали, что на собрании, где шло богослужение, может и должен говорить каждый, но в то же время только тот, на кого нисшел «дух», что, следовательно, профессио­нальных священников вообще не должно быть47. Секты обычно считают, что священник выполняет свои функции не «по найму»48, а в качестве лица, занимающего почет­ную должность. Он живет либо на добровольные дары49, либо состоит одновременно на другой работе, а в данной должности получает лишь компенсацию расходов50; в некоторых сектах он в любую минуту может быть отстра­нен от своих обязанностей; иногда создается своего рода миссионерская организация, состоящая из временно про­поведующих в одном и том же «circuit»* странствующих священников51, — так было у методистов52. Там, гдедолж-ность (в ее прежнем значении) и, следовательно, богослов­ская квалификация сохранялись53, эта квалификация рассматривалась лишь как профессионально-техническая предпосылка, решающей же оставалась харизма состоя­ния благодати: на выявление этого качества и были на­правлены усилия тех инстанций, которые, подобно кромве-левским triers (местные органы, выдающие аттестаты о квалификации данного лица) или ejectors (духовная дисциплинарная инстанция54), занимались проверкой про­фессиональной пригодности священника. Очевидно, что харизматический характер авторитета охранялся так же, как и харизматический характер членства в общине. По­добно тому как кромвелевская армия святых принимала святые дары лишь из рук священников определенной рели-

[287]

гиозной квалификации, кромвелевский солдат отказывал­ся идти в сражение под началом офицера, не входящего вместе с ним в число достойных членов причащающейся общины55.

В принципе среди членов секты царил дух ранне­христианского братства, так было, во всяком случае, у баптистов и в различных родственных им сектах56. Многие сектанты считали предосудительным обращаться в государственные судебные инстанции57; в случае не­обходимости члены секты оказывали помощь пострадав­шему58. Установление деловых связей вне общины, как правило, не запрещалось (разве что в самых радикаль­ных сектах). Предпочтение братьев было, однако, само собой разумеющимся59. С самого начала сложилась система аттестаций (о принадлежности к соответствую­щей общине и поведении60 для братьев, уезжающих из данной местности). У квакеров взаимная поддержка применялась так широко, что они в силу связанных с этим непомерных тягот в конечном итоге вынуждены были отказаться от дальнейшей пропаганды своих идей. Сплоченность общин была настолько сильна, что ее с достаточным основанием считают одной из причин зам­кнутости и резко выраженного урбанистического харак­тера поселений Новой Англии в отличие от поселений Юга61. Все эти свойства свидетельствуют о том, что иллюстрированные различными примерами в начале данного очерка функции современных американских сект и близких к ним по типу объединений являются не чем иным, как ответвлениями, рудиментами и пережитками той системы взглядов, которая некогда господствовала во всех аскетических сектах и общинах, а ныне приходит в упадок. По имеющимся свидетельствам, неимоверное «кастовое высокомерие» сектантов является их исконным качеством62.

Что же во всей этой эволюции являлось и является существенным для нашей постановки проблемы? Ведь и в средние века отлучение от церкви вело к весьма серьезным последствиям в политическом и социальном отношении, формально даже более серьезным, чем те, которые оно имело в эпоху свободы сект, и в средние века только христианин мог быть полноправным членом общества. И в средние века, как прекрасно показал А. Шульте, епископ считался более кредитоспособным, чем светский князь, по той простой причине, что в слу-

[288]

чае неуплаты долга на него можно было воздействовать с помощью дисциплинарных мер церкви. Ведь и для прусского лейтенанта то обстоятельство, что долги угрожают ему отставкой, создавало благоприятные условия для кредита. То же относится и к немецкому студенту-корпоранту. И наконец, в средние века исповедь и дисциплинарная власть церкви служили действенным средством осуществления церковной дисциплины, и эти средства постоянно применялись. В те времена в каче­стве гарантии старались использовать клятвенное обе­щание должника, нарушение которого грозило ему отлу­чением от церкви.

Все это вполне соответствует истине. Однако во всех этих случаях не только характер поведения, которому способствовали или препятствовали эти обстоятельства, был совсем иным, чем тот, который пестовала или подав­ляла христианская аскеэа: предоставление более широ­кого кредита лейтенанту или студенту-корпоранту, а в равной мере и епископу основывалось отнюдь не на том, что в них воспитывали определенные деловые качества. И с этим непосредственно связано следующее: если на­правленность этого воздействия по замыслу одна и та же, то характер этого воздействия неминуемо должен был быть совершенно иным. Средневековая церковная дисциплина, как и лютеранская, во-первых, находилась в руках духовных лиц, занимавших определенные долж­ности; во-вторых, она осуществлялась — поскольку она вообще осуществлялась — с помощью авторитарных средств, и, в-третьих, она карала или награждала от­дельные конкретные действия. Церковная дисциплина пуритан и сектантов, во-первых, проводилась отчасти, а во многих случаях и полностью мирянами; во-вторых, средством ее реализации была необходимость само­утверждения, и, в-третьих, она воспитывала или, если угодно, отбирала определенные качества. Последнее наиболее важно. Для вступления в сферу какого-либо сообщества член секты (или кружка) должен был обла­дать определенными качествами, которые, как было по­казано в первом очерке настоящей работы, имели боль­шое значение для развития рационального современного капитализма. Для того же, чтобы прочно утвердиться в данной общине, новый член общины должен был по­стоянно подтверждать наличие у него требуемых качеств: тем самым они непрерывно в нем воспитывались. Ибо,

[289]

как было показано в предшествующем очерке, от этого «подтверждения» полностью зависело как его потусто­роннее блаженство, так и все его земное существование и социальное благополучие63. Нет, вероятно, более дей­ственного воспитательного средства, как нам это изве­стно из опыта, чем подобная необходимость социального самоутверждения в кругу товарищей; поэтому-то не­прерывное и незаметное воздействие этической дисцип­лины сект относилось к авторитарной церковной дисцип­лине как рациональное воспитание и продуманный отбор к приказу и аресту. В этом отношении, как и почти во всех других, пуританские секты в качестве наиболее специфических выразителей мирской аскезы служили самой последовательной, а в известном смысле и един­ственно последовательной антитезой католического ин­ститута универсальной благодати. Самые сильные инди­видуальные мотивы и личные интересы служили сохране­нию и распространению «буржуазной» пуританской этики со всеми вытекающими из нее последствиями. Это и есть, безусловно, решающий момент для силы проникновения и могущества подобного воздействия. Ибо — мы повто­ряем это еще раз64 — не этическое учение религии, а то этическое отношение к жизни, которое поощряется в зависимости от характера и обусловленности средств к спасению, предлагаемых данной религией, является «ее» специфическим «этосом» в социологическом значе­нии этого слова. В пуританизме таковым была опреде­ленная методически-рациональная система жизненного поведения, которая, при известных условиях, проклады­вала путь «духу» современного капитализма. За утвер­ждение своей избранности перед Богом воздавались на­грады в виде гарантии спасения во всех пуританских деноминациях; за утверждение своей избранности перед людьми — награда в виде социального самоутверждения внутри пуританских сект. Оба принципа дополняли друг друга, действуя в одном и том же направлении: они способствовали освобождению «духа» современного ка­питализма, его специфического этоса, то есть этоса современной буржуазии. Образование аскетических об­щин и сект с их радикальным отказом от патриархаль­ных пут65, с их толкованием заповеди повиноваться более Богу, чем людям, явилось одной из важнейших предпо­сылок современного «индивидуализма». В заключение мы позволим себе привести в виде

[290]

сравнения еще одно последнее замечание для пояснения характера этого этического воздействия. В средневековых цехах нередко также действовал контроль над сохране­нием общего этического стандарта членов цеха, подоб­ный тому, который осуществлялся посредством церков­ной дисциплины аскетических протестантских сект66. Однако бесспорное различие между воздействием цехо­вой и сектантской дисциплины на хозяйственное пове­дение отдельных лиц совершенно очевидно. Цех объеди­нял товарищей по профессии, то есть конкурентов. Целью цеховой организации было ограничение конкуренции и проявлявшегося в ней рационального стремления к на­живе. Цех воспитывал в своих членах «буржуазные» добродетели и в известном смысле (подробно мы здесь этого касаться не будем) являлся носителем буржуаз­ного «рационализма». Однако лишь в смысле «продо­вольственной политики» и в духе традиционализма со всеми вытекающими отсюда последствиями, в тех преде­лах, в которых действовало осуществляемое цехом ре­гулирование хозяйственной жизни. Секты же объединяли посредством отбора и воспитательного воздействия не технически квалифицированных людей, связанных про­цессом обучения или семейными отношениями, а сорат­ников по вере, жизненное поведение которых они кон­тролировали и регламентировали исключительно в духе формальной добропорядочности и методической аскезы без какой-либо .материальной цели в сфере «продоволь­ственной политики», направленной на ограничение ра­ционального стремления к наживе. Капиталистический успех какого-либо члена цеха вел к искоренению цехо­вого духа — это произошло в Англии и во Франции — и вызывал ужас. Капиталистический успех брата по секте, в том случае если он был достигнут праведным путем, свидетельствовал об избранности человека и о нисхождении на него благодати, поднимал престиж сек­ты, способствовал распространению ее учения и поэтому вызывал всеобщее удовлетворение, на что указывают многочисленные приведенные нами выше документальные данные. Цеховая организация свободного труда в ее за­падной средневековой форме, безусловно (хотя и вопре­ки ее назначению), служила не только препятствием капиталистической организации труда, но и ее необходи­мой предпосылкой, без которой, вероятно, невозможно было бы развитие капитализма67. Однако сама по себе

[291]

цеховая организация труда не могла, конечно, породить буржуазно-капиталистический этос. Ибо не цеховая ор­ганизация труда, а лишь методическая регламентация жизни аскетических сект может узаконить и окружить ореолом его «индивидуалистические» импульсы в области экономики.





Название статьи Макс Вебер. В Соединенных Штатах Америки с давних пор утверж­ден принцип «отделения церкви от государства»